Не про «что произошло», а про момент, когда уже нельзя сделать вид, что ничего не происходит.
После того сна Мариэль стала другой не сразу.
Не было озарений, свечей, решений «начать новую жизнь с понедельника».
Было хуже.
Она начала чувствовать.
Не эмоции — тело.
Тело вдруг перестало быть немым фоном. Оно отзывалось. На интонации. На паузы. На чужое присутствие. Иногда — просто на собственное отражение в витрине.
Она ловила себя на том, что дольше задерживается в душе.
Не чтобы что-то сделать.
А чтобы постоять под струями и позволить теплу стекать по коже, не ускоряя момент, не думая о пользе.
Это было непривычно.
Почти неприлично.
Однажды днём она зашла в книжный. Не за книгой — спрятаться от города. Там пахло бумагой и тишиной. Тем самым запахом, от которого хочется говорить шёпотом, даже если ты одна.
Она стояла у полки, листала случайный роман, когда рядом возник мужчина.
Не эффектный. Не киношный.
Спокойный. Уверенный. С тем редким типом мужской собранности, в которой нет демонстрации.
Он взял книгу с верхней полки — и его рука оказалась слишком близко к её плечу.
Мариэль вздрогнула.
Не потому что испугалась.
А потому что тело узнало напряжение — то самое, из сна. Густое. Тягучее. Почти знакомое.
— Простите, — сказал он негромко.
И не отодвинулся.
Вот это и было опасно.
Она могла шагнуть в сторону.
Могла улыбнуться.
Могла уйти.
Но вдруг поймала себя на мысли: она не хочет, чтобы всё снова стало безопасным.
Он заметил это.
Мужчины иногда замечают такие вещи. Не все. Но те, кто умеет ждать — замечают почти всегда.
— Вы выглядите так, будто вас только что застали на границе, — сказал он.
— Между чем и чем? — спросила она, сама не зная зачем.
Он чуть наклонился. Совсем немного. Настолько, чтобы между ними появилось тепло.
— Между «нельзя» и «уже поздно».
Эта фраза прошла по ней волной.
Не возбуждением — признанием.
Она вдруг поняла: её больше не заводит флирт. Не интересует игра. Её трогает момент, когда её видят насквозь и не пытаются спасти.
Они не касались друг друга.
Но расстояние между ними стало интимнее прикосновения.
— Вы замужем, — сказал он не вопросом.
Она кивнула.
— И всё равно стоите здесь.
Это не было осуждением.
Это было наблюдением.
Мариэль почувствовала, как внутри поднимается что-то запретное — не желание к мужчине, а желание не быть хорошей.
— Я ничего не делаю, — сказала она тихо.
Он посмотрел прямо.
— Вы делаете главное. Вы не убегаете.
И вот тут внутри неё что-то дрогнуло окончательно.
Потому что всю жизнь она убегала.
В работу.
В роль.
В контроль.
В «потом».
А сейчас — стояла.
Он отступил первым. Намеренно. Чётко.
— Иногда этого достаточно, — сказал он. — Один момент правды. Чтобы женщина поняла, что она жива.
Он ушёл. Без номера. Без продолжения. Без обещаний.
И это было почти жестоко.
Но именно поэтому — честно.
Вечером, уже дома, Мариэль сидела в тишине и вдруг поняла: с ней ничего не произошло.
И одновременно — произошло всё.
Она больше не могла вернуться в прежнее состояние глухоты.
Не могла «забыть».
Не могла «перетерпеть».
Её тело помнило.
Не мужчину.
Себя — открытую. Отзывающуюся. Дышащую.
И самое опасное было не то, что она чего-то захотела.
А то, что она впервые за много лет позволила себе не подавлять это желание.
Она подошла к зеркалу. Посмотрела на себя долго. Без оценки. Без критики.
— Вот ты какая, — прошептала она. — Живая.
И внутри разлилось медленное, глубокое чувство — не страсть, не вина, не страх.
Голод.
Не к телу.
К жизни.
И Мариэль поняла: дальше будет сложнее.
Потому что обратно — в онемение — она уже не сможет.
Прислано: Akuchka
